Блог Гадского Папы
Ахтунг!
  • ИКС

    Поделись
    Поделись с другом
    Меню сайта
    Категории раздела
    Мои рассказы [4]
    Навеянное играми
    Рассказы [5]
    найдено в интернете
    Про ЧЗО и аварию [6]
    Найдено в интернете
    Конспирология [1]
    Слухи и факты
    Журнал «Вестник Сталкера» [0]
    Газета Зоны
    Темы форума
  • Спавнеры (4)
  • Моды Zaurus'crew (17)
  • Alternative epilogue (0)
  • История Прибоя - Скрытая Угроза (1)
  • Боевая Подготовка (6)
  • Нужное и полезное (4)
  • Персонажи из S.T.A.L.K.E.R и их прототипы (31)
  • Выживание и оружие (6)
  • Смешные истории (3)
  • AdwCleaner (7)
  • >
    Наш опрос
    Хочу в Припять!
    Всего ответов: 54
    Статистика публикаций
    Комментарии: 222
    Форум: 31/209
    Фото: 297
    Блог: 332
    Новости: 28
    Загружено: 16
    Публикаций: 15
    Видео: 45
    Гостевая: 7
    Контакты!
  • Связь с администрацией
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0



    Главная » Файлы » Про ЧЗО и аварию

    Ликвидатор - Сергей Беляков
    12.07.2018, 01:29
    30 апреля 1986 г.  Дальние Озера, Днепр

    Вовик прищуривает правый глаз. Сизый дым от "Примы" выедает мозги, но он мужественно старается докурить 'до ногтя'. Надо экономить, впереди еще два дня. Курева у нас не много.
    Вовик лежит на боку у костра и цитирует избранное, "вірш голови колгоспу "Вірний шлях" Миколи Iвановича Паська" на животрепещущую тему о необходимости обеспечения спецмолоком лиц, работающих с газовой сваркой:

    Сварщик зварює метал.
    Втома нападає,
    Бо йому той вредний газ
    В лёгкі попадає.
    Треба випить молока
    Дві літри одразу,
    Щоб очистить легкі всі
    Од вредного газу!

    Вовик утверждает, что это придумано не им, а было действительно прислано на Киевское радио несколько недель тому, но мы с Димой в этом сомневаемся.

    Мы выбрались на рыбалку на Дальние Озера. Никого, кроме нас троих, на расстоянии пушечного выстрела. Природа. Чистая родниковая вода. Хороший клев. Достаточное количество закуски и того, к чему она прилагается. Впереди длинный первомайский выходной - "что еще нужно джигиту, чтобы спокойно встретить старость?"
    Я передергиваю плечами. Холодает. Перед закатом мы искупались в протоке и сейчас греемся у костра. Вода в протоке темная, с едва уловимым привкусом тины и холоднющая до зуболома. Природа в этих местах всегда удивляла первозданной нетронутостью. Но в нашем государстве такое - непорядок; неча площадям гулять! Скрипнуло державное перо, и вот в пределах двух десятков километров отсюда воздвигнут форпост отечественной химпромышленности, Днепродзержинское ПО "Азот"... и уж где-то совсем рядом, выше по течению, находятся отстойники и могильники химических отходов форпоста.



    Мы - химики. Ежедневная работа с ядами, мутагенами и прочей прелестью загрубляет планку восприимчивости химика к проблемам окружающей среды. Примерно так же, как хирург в отделении "скорой помощи" со временем перестает содрогаться при виде берцовой кости, торчащей сквозь мякоть из открытого перелома. Но когда химик-синтетик попадает в такую вот пасторальную благодать, что-то шевелится в его зачерствевшей душе.

    Вспоминается история с "органическими отходами" нашей кафедры, которые раньше находили тихую пристань в сливной яме во дворе института, рядом с навечно усохшим фонтаном. В один прекрасный день орлы из отдела техники безопасности института, очнувшись, круто взялись за эту самую безопасность; маятник качнулся, и вот уже мы с Вовиком лихо катим на грузовике из АХЧ, затаренном бутылями с крепким коктейлем из разномастных химикатов... Шефская помощь - великое дело: "Азот" великодушно позволил нам опорожниться в своих золотаревых закромах. Скажу одно: апокалиптическая картина гор из дымящихся твердых отходов, ненавязчиво окружающих "отстойник" жидких сливов размером с добрый сельский пуруд, на берегу которого прел каркас дохлой лошади, запомнилась мне навсегда. Заблукавшая сивка наивно решила утолить жажду. А может, цыгане отвели ее в это проклятое место, как масаи в Африке заботливо сопровождают старого больного слона на вечное успокоение на слоновьем кладбище?



    Каждый раз, когда мы с Вовиком вспоминаем эту поездку на свалку, история выглядит все более гротескной, все новые и новые фантасмагоричные предположения о судьбе бедняжки лошади высказываются шокированной аудиторией. В данном случае наша аудитория - Дима, который слышал эту историю много раз и уже "истощил фонтан".

    Мы переключаемся на "мао-дацзыбао" - крылатые изречения доцента Кузьменко, чье косноязычие рождало легенды у студентов, восхищавшихся его неординарной речью. Вовик блистает перлами доцентской мудрости, имитируя не только голос, но и выражение лица автора. "Кратость - вежливость королей", - он важно раздувает щеки, делая упор на слове "кратость". Выражение: "Чего ты расселся, как король Бурбос на Канарейских островах?!" - одна из последних жемчужин коллекции. Мы некоторое время упражняемся в поисках этимологии этого выражения. "Канарейские" явно замещает "Канарские", "Бурбос" может происходить от "Бурбон", но вот "расселся"...
    Мы быстро выдыхаемся.



    Разговор иссякает сам по себе. Костер изредка постреливает сырой веткой. От протоки все ощутимее тянет холодом. Комарье затягивает свою вечную песню, но у нас наготове мощное подспорье, "самогонный" ДЭТА, синтезированный Димой. Репеллент щедро размазывается по "частям тела".

    Чай вскипел.
    По-моему, Дима был первым, кто обратил внимание на неестественно быстро понижающийся уровень воды в протоке. Он пошел проверить донки, но вернулся почти сразу и сказал:
    - Мужики, вода ушла...

    Мы переглядываемся. Многим жителям Днепропетровска известно, что это означает: перекрыт сброс воды на Днепродзержинской плотине. Такое случалось и раньше, нечасто, но бывало. Главным образом тогда, когда один из славных гигантов тяжелой индустрии застенчиво сбрасывал что-то в реку, от чего Днепр разом покрывался слоем дохлой рыбы, а жизнерадостно переливающася на солнце синтетическая пена сменяла зеленую ряску на поверхности воды.

    Солнце садится в кровавой пене облаков. Наша непонятная тревога усиливается пропорционально сгущающейся темноте. Уровень воды упал уже более чем на метр. Корни растущих близко к берегу берез, раньше скрытые под водой, черными змеями хищно тянутся к нам по обрыву.
    Я верчу настройку ВЭФа. Наши станции молотят традиционную предпразничную ерундятину. В какой-то момент далекий голос на одном из скандинавских языков - то ли шведском, то ли норвежском - впервые отчетливо произносит слово: 'Чернобыль'.



    Вечер скомкан. Мы укладываемся спать, предполагая самое плохое.
    Чернобыльская действительность впервые прорезывается в рейсовом автобусе на пути домой: из разговора двух бабуль я узнаю, что на станции 'вышла авария с пожаром'. Двое погибло.
    Меры приняты вовремя, населению угрозы нет.

    Май-июль 1986 г. 
    Днепропетровск
    Как мы жили в те невероятно знойные месяцы лета 86-го?
    Слухами и надеждами.

    В начале мая, когда уже состоялся парад на Крещатике, когда по дорогам Киевщины прокатилась разноцветная волна пелатона Велогонки мира, когда уже вывезли многострадальные семьи атомщиков из Припяти (и в том числе семью моего двоюродного брата Саши, электрика с ЧАЭС - его младший сын Ваня сильно пострадал от переоблучения), когда Киев стоял перед лицом тотальной эвакуации, - поползли слухи, один страшнее другого. Мы работали в учреждении, по роду деятельности связанному со штабом ГО области и республики, и наши под/полковники с военной кафедры знали безусловно больше, чем фильтровалось с верхов в СМИ. С "военки" и просачивалось понемногу то самое, что порождало кошмарное ощущение бессилия и обреченности. Отсутствие информации, помноженное на существенно больший, чем у простых смертных, уровень знаний об опасности радиоактивного заражения (пусть даже и в теоретическом объеме) приводило наших коллег и студентов в Институте в состояние шока. Вот наиболее запомнившиеся слухи и реалии тех дней.

    В Киеве - повальное бегство, как во времена войны. За билет на поезд - куда угодно, лишь бы долой из города - дают до тысячи рублей. На вокзале и в аэропортах - кордоны солдат с собаками. Матери буквально вкидывают своих детей в отходящие поезда, лишь бы увезти их из радиоактивного города. К столице стягиваются войска на случай бунтов.
    Создалась реальная угроза прорыва радиоактивных веществ в Днепр (поэтому, собственно, и была полностью закрыта плотина в Днепродзержинске). Необходимо запасаться питьевой водой, в максимально допустимых размерах, поскольку со дня на день закроют все три заборные станции города. Закроют на неизвестный срок.
    Надо принимать иодид калия - на случай, если радиоактивное облако накроет город, и радиоактивный иод начнет накапливаться в щитовидке.

    Восьмого мая выступил Минздрав Украины Романенко. Им рекомендованы необходимые профилактические меры: мытье рук, ежедневная влажная уборка квартиры, протирание обуви, закрытые форточки. Ровным счетом ничего об истинном состянии радиологической обстановки в Киеве и республике - его доклад был тщательно причесан в Политбюро ЦК КПУ. Между тем на рынках города народ стихийно бойкотирует ранние овощи и фрукты, продаваемые с машин с киевскими областными номерами.

    Горбачев впервые выступил по телевидению 15 мая. Гласность получает еще один, и солидный, пинок под зад: на фоне откатанных фраз о полном контроле ситуации, о роли Политбюро, о героизме советских людей - ни слова об истинном масштабе катастрофы, о том, чего ждать людям от происходящего в Чернобыле. Заканчивает генсек агитикой о проблеме мировых ядерных арсеналов, хранящих потенциал в тысячи и тысячи раз страшнее Чернобыльской аварии.

    В эти дни паника как результат инормационного голода достигла апогея. Слухи утверждают, что реактор продолжает гореть, что сотни людей облучены насмерть... Поступают первые сообщения от непосредственных ликвидаторов - через телефонные звонки, через чудом прорвавшиеся письма, через родственников. Новости не настолько страшны, как слухи, но все равно пугающе расходятся с ТВ и газетами.

    Улицы города исправно поливаются по утрам, особенно в центральной и нагорной частях, где живет начальство. Как назло, раннее лето делает Днепропетровск неотразимо красивым, и его свежеумытые проспекты еще больше усиливают тоску неведения. Странным образом в голове крутится параллель с июнем 41-го, но я гоню эту мысль.
    Двое полковников с нашей военной кафедры были первыми призваны "на специальные сборы". В Институте все уже примерно представляли, какого рода сборы их ожидают. Но реальность, как оказалось, была далеко впереди предположений.

    После выступления Горбачева информации стало больше.
    Первые телевизионные кадры со станции я увидел где-то в конце мая-начале июня. Ничего существенного, какая-то машина, какие-то войсковые в странном обмундировании копошатся около нее; все это на фоне стены большого промздания. Гладкие фразы о высоком моральном духе в войсках. После этого пошли кадры о фестивале искусств "Киевская весна". Уральский народный хор после успешного выступления на фестивале гастролирует в расположении армейских частей, задействованных в ликвидации (участники тех многострадальных "гастролей" в течение многих лет безуспешно пытались добиться признания статуса пострадавших от аварии).

    В конце мая начали "забривать в партизаны", то есть призывать солдат- и офицеров-запасников на специальные учебные сборы. Поскольку ДХТИ был единственным в республике специализированным ВУЗом с войсковой химической подготовкой, все с тревогой ожидали, что наших потянут сразу. По каким-то туманным соображениям (это я понял позднее, уже будучи в Чернобыле) первая волна призыва широкой сетью прошла по Харькову и Донбассу. Днепропетровск в основной его "переподготовочной" массе не трогали до осени. Тем не менее, первым из штатских в Институте был призван Ваня Кондрашов.
    Вторым оказался я.
    В общем, я сдался сам.
    До сих пор я не могу объяснить сам себе, что же явилось тем последним толчком, который послал меня навстречу Чернобылю.

    В один из июньских вечеров в программе "Время" показали короткий репортаж о работе ИМР, инженерных машин разграждения, на Промплощадке. Мой покойной памяти отец, в те времена еще довольно крепкого здоровья отставник, вспомнил свое боевое танкистское прошлое, и, подхваченный угаром патриотической волны, двинул в райвоенкомат. Естественно, ему было отказано: возраст не тот. Пробурчав что-то вроде "Ни хрена они там не понимают...", он с затеей расстался, но его бравый выпад каким-то образом зацепил меня. Я вспомнил рассказ таксиста, подвозившего меня пару дней назад. Один водила из их гаража уже вернулся назад из Чернобыля, где был "в командировке" (в водителях уже тогда была острая нехватка, и засватывали всех, у кого были профессиональные водительские права и кому было тридцать лет и более), весь в волдырях и с белокровием. Он ругал радиацию на чем свет стоит и утверждал, что если неделю беспросыпно алкать, то можно выработать своего рода иммунитет к облучению, а иначе - хана...

    И мне подумалось, что как ни убого нас учили на "военке" премудростям защиты от оружия массового поражения, как ни издевались приятели-острословы над косноязычием полковников, часть несложных войсковых познаний о воздействии радиации на человека, о "порядке и методах индивидуальной и групповой защиты от ядерной угрозы" (во, слова какие припомнились!) все же осела где-то глубоко в мозгу. По меньшей мере, эта часть не давала мне повода для беспричинного, панического страха, как у того таксиста. Я помнил коэффициенты поглощения проникающей радиации для различных материалов - брони, цемента, освинцованного стекла. Я помнил старый добрый ДП-5А с его зловещим поддиапазоном до 200 р/ч - если бы я знал тогда, что вскоре мне придется пользоваться этим поддиапазоном, и еще как часто...

    Я помнил многие вещи. Как говорили раньше, я был кое-как подкован в этих вопросах. Лучше, чем многие, кого принудительно загребли на спец-сборы. Это давало мнимую уверенность в том, что черт не так страшен, а также рождало некое бравое ощущение потенциальной полезности. Знания, как оказалось, были малопригодны, но на момент похода в военкомат я был полон сознания собственной значимости и благородного желания помочь стране и облучающемуся личному составу участников спец-сборов.

    Где-то совсем неподалеку от этой филантропической идеи в мозгу также витала идиотская уверенность в том, что "пронесет", "вывезет", и надежда на вечное наше "авось".
    В общем, в начале июня я добровольно пришел в военкомат. Как у секретоносителя со степенью, у меня была бронь от сборов в Чернобыле. Позже, когда в 87-88 годах наступила проблема с кадрами офицеров-запасников, хватали всех без разбора, но шел 86-ой, страна все еще была милостива к своим остепененным сыновьям.
    Молодой капитан в дежурке райвоенкомата, не поняв сначала, сказал - мол, нечего волноваться, меня не призывают и не будут призывать. Но когда я повторил, что хочу ехать по своей воле, он посмотрел на меня, как на умалишенного, и указал на дверь кабинета, где усталый майор, вытащив мою карточку учета, без выражения сказал:
    - На кой х.. ты туда прешься, шо тебе дома не сидится?
    Крыть было нечем.
    Так же невыразительно он сказал, что повестка придет по почте, с ней надо будет снова прийти сюда, получить предписание, проездные документы, и - вперед.
    Моя карточка перекочевала в новенькую папку с завязками. Дело было сделано. Буквально. Последующие за этим дни ожидания были наполнены болезненным выискиванием хоть каких-то новостей о конкретном месте сборов, о том, чем занимаются на станции 'партизаны', об их быте... Мать интересовало главным образом последнее. Однако я, хлебнув однажды из войскового "сборового" котелка, радужных иллюзий на этот счет не питал.
    Но ничего нового об участниках спецсборов ни в прессе, ни по ТВ не сообщалось. В нынешние дни в моей голове часто вертится мысль, которая наверняка приходила на ум многим: если бы Интернет и система сотовой связи были бы так же развиты в 86-м, как развиты они теперь - насколько по-другому повернулась бы судьба Чернобыля и сотен тысяч людей, в чьи жизни он вторгся тем летом?

    А пока в июле 86-го медленно завершались мои последние дочернобыльские недели. В Институте уже закончилось дипломирование. Жизнь впала в тот сонливо-расслабленный летний распорядок, когда преподаватели скрылись в отпусках до сентября, аспиранты перешли на вольный график работы, а научные сотрудники, особенно женская половина НИСа, проводили больше времени на Лагерном рынке (благо, он был сразу за воротами Института), запасаясь овощами и фруктами и подозрительно вычисляя мышины с полесскими номерными знаками. Моя личная жизнь, в то лето запутанная до предела, оказалась отодвинутой на второй план; Лора, моя будущая жена, безусловно, была обеспокоена моим предстоящим отъездом, но, будучи женщиной стойкой, виду не подавала и поддерживала меня, как могла.
    Повестка пришла, как всегда, неожиданно, когда я уже стал сомневаться, вызовут ли меня вообще. Я где-то даже успел успокоиться.
    На куцем листке бумаги бледным шрифтом военкоматовской пишмашинки было отпечатано стандартное: "...призван для участия в специальных учебных сборах сроком до шести месяцев... явиться в райвоенкомат для получения документов...".

    29-30 июля 1986 г. 
    Днепропетровск-Белая Церковь
    Чувствуя неожиданную легкость в ногах, я пришел в институт "сказать последнее прости". Отдел кадров в лице тов. Дурнова напутствовал меня традиционно-теплым пожеланием "не подкачать". Бухгалтерия сердобольно проводила меня взглядами - если бы милые бухгалтерши знали тогда, сколько мороки мы, чернобыльцы, доставим им по возвращению, думаю, они не отпускали бы нас туда ни за какие коврижки.
    На кафедре все застыло в янтаре летнего зноя. В лаборатории, укутанной тяжелыми шторами на окнах - и от нещадно жгущего солнца, и от потенциально радиоактивного воздуха - подпотолочными пластами висел сигаретный дым. Вовик и Дима смотрели на меня странно. Несколько недель назад, когда я сказал им о том, что ходил в военкомат проситься, они, по-моему, посчитали, что я пошутил. Но теперь бумага с бледными угрожающими буквами под копирку произвела на них должное впечатление. Высоцкий хрипел из забрызганного растворителями магнитофона на Вовиковом столе. СЮВ, как звался наш завкафедрой, был в отпуске, поэтому дверь в лабу на замок не закрывали, да и время было уже к вечеру. Мы пили "отвальную", закусывая сезонными дарами Минагропрома. Спирт на кафедре еще водился. На душе было подозрительно спокойно; я знал, что родная армия уже распростерла мозолистую длань над моей головой, и как бы там ни было, а на последующие несколько недель или месяцев моя участь была предрешена. Мужики, похоже, так не считали, потому что усиленно говорили на нейтральные темы: о том, что колхоза для студентов в этом году, скорее всего, не будет, о рыбалке, о последних сплетнях из ректората - хозрасчетные деньги, госбюджет, и прочий треп...
    Всю весомость происходящего я осознал на следующий день, когда, после убийственно короткой медкомиссии из четырех врачей и примерно получаса времени, вышел из стен райвоенкомата и прочел предписание.
    "...Убыть в расположение в/ч номер ХХ979... на должность зам. начальника расчетно-аналитической станции... на смену ст. лейтенанту Ходыреву А. И..."
    Бумага была выполнена в типографском варианте. Это означало, что тираж ее должен был быть ну уж никак не менее нескольких тысяч экземпляров. Может, десятков тысяч. Армия по пустякам не раскидывалась. Если сказано - призывать на спецсборы, - значца, будем призывать по большому счету.
    Зам. начальника РАСТ... Перед глазами возникает станция: "Урал" с прицепом, приборы, рация, донесения, расчеты, дозконтроль, разведка местности. На "военке" мы тренировались на такой, так что общее представление о станции я имел. Какую конкретно работу РАСТ выполнял на ЧАЭС, я, естественно, не знал, и опасался поначалу попасть впросак, но "не боги пасут поросей", в соответствии с летучим выражением легендарного доцента. Кроме того, я был морально готов к экстренному обучению по традиционному армейскому принципу: "Не умеешь - научим, не хочешь - заставим!".Смущало одно: насколько я помнил, должность была капитанской, я же был "страшным лейтенантом", старлеем. Но сменять я должен был тоже старлея, и это меня успокаивало.
    Сборы были недолгими. Вечером того же дня, напоследок жадно втягивая ноздрями запахи гражданской жизни, я уже стоял на перроне вокзала, ожидая отправления киевского поезда. Лора проводила меня лишь до дверей вокзала; мы заранее решили, что сцены вроде "уходит милый мой в солдаты" не будет.
    Со мной в купе ехали еще двое "партизан". Четвертый из нашей команды к отправлению не явился; ушлая часть населения старалась косить на все, что угодно, лишь бы отмыкаться от поездки в Чернобыль.
    Попутчики оказались водителями. Они методично надирались водкой, заглушая тревогу перед неопределенностью. Я курил одну сигарету за другой, отгоняя невеселые мысли об оставленных личных проблемах и стараясь представить себе, как выглядит А. И. Ходырев, насколько ловко он управляется с обработкой данных на РАСТ. После того, как плексигласовая карта местности, вертикально укрепленная в столе прицепа РАСТа, неожиданно расцвела мультяшными ядерными взрывами, я понял, что засыпаю. Остаток ночи старлей Ходырев долго и настойчиво пояснял мне принципы методики расчета доз облучения личного состава при прохождении моторизованной колонны через эпицентр ядерного взрыва, перемежая свои разъяснения цитированием прилипчивого стиха: "Сварщик зварює метал. Втома нападає..."
    ...Я проснулся от толчка в плечо:
    - Белая Церковь... Стоянка - десять минут, подъем...
    Поезд пришел рано, едва рассвело. Мы выясняем, как можно добраться до 'перевалки', воинской части где-то на окраине Белой Церкви, где нам предстоит переодеться и сдать на хранение гражданку.
    Оказалось, что автобус туда ходит раз в три часа, начиная с 11 утра. Нас радушно накормили яичницей с колбасой в вокзальном ресторане, узнав, что мы едем 'на войну' - так многие местные жители прилегающих к Чернобылю районов называли катастрофу. Мои попутчики призывно грюкают бутылкой о стакан, но по такой рани пить мне не хочется, и я ограничиваюсь холодным чаем.
    Время тянулось планерной резиной. Курить надоело, тыняться из угла в угол надоело, а более всего надоела неопределенность. Автобус подъехал всего лишь на полчаса позже обещанных 11-ти. Когда наконец мы десантировались из автобуса у КПП 'перевалки', яичница из утреннего ресторана упрямо набивалась в компанию к чему-нибудь более существенному - борщу, котлетам, картошечке...
    Проверив документы, дежурный направил нас в каптерку, стоящую отдельно, за забором части, и по виду напоминающую место лишения свободы - трехэтажное здание с зарешеченными окнами. Армия, как и всегда, блюла кастовость: мои попутчики отправились на третий этаж, а я - на первый.
    Мне выдали полевую офицерскую форму (куртка навыпуск и брюки - почему-то совершенно отстойные по виду галифе - в придачу к ней) с фуражкой-котелком, бушлат, вещмешок, сапоги (не хром, но кирза), ремень, пару белья, портянки, и прочий немудреный армейский атрибут. Я отправил то немногое, что приготовил с собой для ЧАЭС, в вещмешок, и, затолкав гражданку в свою сумку, сдал ее на хранение. Толстый прапор с опухшим лицом, сопя, каллиграфическим почерком внес меня в прошнурованный реестр.
    В плохо освещенном, душном, зарешеченном помещении каптерки, среди распиханных по полкам сотен чемоданов, сумок, и, что мне особенно врезалось в память, нескольких свернутых в узел стеганых восточных халатов, я чувствовал себя вполне готовым к этапированию в Сибирь.
    Стало чуть легче, когда солнце ласково мазнуло меня по щеке на улице. Я вернулся к КПП, где мне было наказано прибыть в казарму ХХ роты и ждать там "до особого". В казарме, кроме осовевшего от неподвижности дневального, никого не было. Потоптавшись на входе, я зашел внутрь и уселся на табуретку в Ленкомнате, не рискнув нарушить тишину большой казармы с рядами двухъярусных коек. В приоткрытое окно предательски неслышно вливалась июльская жара, замешанная на чирикании десятков воробьев с огромного тополя по соседству. Полуразборчивый командирский голос распекал подчиненного где-то в отдалении, не скупясь на упоминание его мамы. Ощущение принадлежности к апофеозной армейской машине стало настолько реальным, что мурашки стадом пробежали по загривку.
    Состояние было упадочным. ЧАЭС, РАСТ, А. И. Ходырев были где-то далеко, и в их реальность не верилось, а верилось в тяжелый запах казармы, в отжимания от пола, в тяжеловесность старшинского ума, в политинформации в курилке, в дедовщину... Ремень мял бока. Сапоги казались несуразно огромными и источали ядреный запах дегтя. Куртка была безнадежно свободной в воротнике - моя шея, болтаясь, тщетно пыталась найти воротниковые берега. Есть хотелось неимоверно, и голод еще более усилился, когда я услышал за окном рев солдатских глоток, повествующих о дождях и плачущей девчонке. Высунувшись наружу, я увидел взвод, бодро топающий к зданию рядом, скорее всего, к столовой - веников у них я не видел, а куда еще ходит строем солдат, если не в баню и не на пищеблок? Задавив ощущение голода, я доблестно решил ждать этого самого "до особого".
    Вечность спустя в комнату вставился помдеж по части, глянул на меня критическим оком, хмыкнул, и, сжалившись, сказал, что я могу пойти поесть, так как отправка будет только поздно вечером: помимо мелких команд, прибывающих со всей республики, ждут спецпоезд откуда-то издалека, и уже потом всех посадят на машины и колонной повезут в бригаду.
    Так я впервые узнал, что направляюсь в расположение достославной 25-той бригады химической защиты, задействованной на дозиметрической разведке, дезактивации техники и территории ЧАЭС, а также на сборе и захоронении радиоактивных отходов.
    Помдеж также сказал, что до бригады около трех часов езды, так что прибудем мы туда заполночь, поэтому после обеда я могу перекемарить в казарме на койке.
    Обед в столовой был отмечен неимоверным количеством мух и традиционным гороховым пюре. Так как перспектива ужина на горизонте не маячила, я заправился впрок.
    Мухи и армия являются трогательно-неразделимыми синонимами. Я обдмывал эту концепцию, запивая пюре подозрительно мутным компотом.
    Оставшееся время было заполнено прибытием все новых и новых "партизан". Вскоре казарма была набита до отказа, а спецпоезд еще не прибыл. Воздух постепенно наполнился традиционной смесью запахов еды, разгоряченных тел, кирзы... мне показалось, что старая, крашенная-перекрашенная казарма наконец-то расслабилась, заполучив в свое нутро добротную людскую начинку, без которой ей было сиротливо и неуютно.
    Я все же задремал. Смех, анекдоты, мат слились в монотонный гул, вязко опутавший уставший от ожидания мозг. Меня разбудил шум моторов за окнами. Наконец-то пришла колонна машин со спецпоезда. Привезли "партизан" из России, как скоро выяснили мы, выстроившись неровными шеренгами на полуосвещенном плацу. Было около десяти вечера. Какой-то медноголосый начальник наскоро "поставил задачу", и вот мы уже катим навстречу "чумовому атому", как сказал кто-то в машине. Сосед толкает меня в бок, предлагая отхлебнуть из бутылки. Подозревая, что содержимое в ней - не лимонад, я делаю небольшой разведочный глоток, и сивушные пары самогонки с лёту ударяют в голову. Закуска немудреная - кусок хлеба и головка чеснока (последний надолго станет лучшим другом ликвидатора; посылка из дому, содержащая несколько головок, а то и вязку, чеснока, была хорошим подспорьем в "дезактивации" организма). Едкий дым наполняет кузов. Многие курят, невзирая на строгий наказ медноголосого перед отъездом.
    Дурман самогонки в сочетании с сигаретным дымом и долгой ездой затылком вперед производит не лучшее впечатление на мой желудок. Тошнота неизвестности подкатывает волнами, но я гоню ее прочь, стараясь вспоминать "гражданку" - свою работу, кафедру, то, что я "варил", то есть синтезировал, в лаборатории перед самым отъездом, вспоминаю наших мужиков. "Сварщик зварює метал..."
    ...Машина сбрасывает скорость, переваливает через небольшой бугор, и через несколько мгновений замирает. Мотор заглушен. Команда за тентом: "К машине!" Все выпрыгивают в кромешную темноту, изредка освещаемую фарами проезжающих машин. Мы снова находимся на такой же посыпанной гравием площадке, но уже на огромной территории, по краю которой едва виднеется высокий лес. Никто не спешит строить или строиться; растерянные, мы ошалело крутим головами, пытаясь разглядеть хоть что-то в окружающей непроглядной тьме.
    Из ниоткуда рядом с нами возникает нечто, облаченное в белые одежды, белую же обувь. Голос призрака едва пробивается сквозь белое полотенце, плотно облегающее лицо:
    - Мужики, прикрывай рот и нос чем можешь, не хватайте радиацию зазря!
    Многие поспешно достают платки, запасные портянки, полотенца, повязывая их на лицо.
    Я с подозрением силюсь рассмотреть белый призрак. Из-под полотенца раздается сдавленный смех: - Лохи, добро пожаловать в Чапаевскую бригаду!
    Чей-то голос отчетливо и строго сказал:
    - Кобец, харэ замену пугать, а то будешь у меня в бригаде на фоне до зимы сидеть!
    Призрак быстро растаял в темноте.
    Я посмотрел на часы.
    Час двадцать ночи. 31 июля 1986 года.
    Мой Чернобыль начался.
    Категория: Про ЧЗО и аварию | Добавил: Гадский-Папа | Теги: припять, Сергей Беляков, ЧАЭС, ЧЗО, партизаны, Ликвидатор
    Просмотров: 97 | Загрузок: 0 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    avatar
    0
    1
    Скачать полностью можно после регистрации....
    avatar
    Вход на сайт
    Логин:
    Пароль:
    Поиск
    Облако меток
    Долг Чистое Небо припять ЧАЭС МСЧ-126 пожарники Чернобыль 26 апреля 1986 S.T.A.L.K.E.R. 2 ЧЗО 1986 Александр Посталовский пожар катастрофа авария сталкер Монолит сша россия Свобода Дегтярёв Шрам зона стрелок реактор фильм ликвидаторы сталкеры АЭС поход Александр Наумов ссср Чернобыльская АЭС Зона отчуждения авария на ЧАЭС ЛПА GSC Game World film.ua драма S.T.A.L.K.E.R. браконьеры украина Полигон радиация нелегалы Беларусь Чернобыльская Зона Отчуждения Припять до аварии Припять 2018 Внутри 4го энергоблока ЧАЭС
    Последние комментарии










    Подписка

    Enter your email address:

    Delivered by FeedBurner

    RSS

    Блог Гадского Папы - 2017 - © 2018 Используются технологии uCoz Яндекс.Метрика
    Мини-чат
    Приветствую тебя гость! Что-бы иметь более широкий доступ на сайте и скачивать файлы, советуем вам
    зарегистрироваться,
    или войти на сайт как пользователь это займет менее двух минут.Авторизация на сайте